Домой » Блоги » Эволюция ненасилия: историческая ретроспектива

Эволюция ненасилия: историческая ретроспектива

Зоопсихологами выявлена примечательная закономерность в психике и поведении высших позвоночных: сила инстинктивного торможения внутривидовой агрессии, в общем случае, соразмерна физической возможности животного нанести сородичу смертельную рану. Это правило этологического баланса давно замечено обыденным сознанием. Во многих языках мира имеется эквивалент русской поговорки, справедливость которой подтверждают научные наблюдения: «Ворон ворону глаз не выклюет». Зато голубка, символ мира, способна медленно и страшно добивать поверженного противника.
Обобщив множество фактов такого рода, выдающийся естествоиспытатель К. Лоренц (1994) остроумно экстраполировал их на область сравнительной антропологии. «Можно лишь сожалеть, – писал он, – что человек… не имеет натуры хищника» (с. 237). Грациальный австралопитек, родоначальник семейства гоминид, был обделен естественными орудиями убийства, а потому не нуждался в надежном инстинктивном торможении агрессии. Вот если бы нам посчастливилось произойти от львов, то насилие не играло бы в истории столь существенной роли.
Ответ на это парадоксальное суждение пришел из-за океана и оказался еще более неожиданным. Исследования американских «социобиологов» показали, что в расчете на единицу популяции львы (и другие сильные хищники) убивают себе подобных чаще, чем современные люди (Wilson 1978). Результаты эмпирических расчетов выглядели сенсацией не только для журналистов или философов, спекулирующих на предрассудке о беспримерной кровожадности человека и цивилизации, но и для серьезных ученых. Он разительно противоречил целому ряду бесспорных обстоятельств.Во-первых, хищники действительно обладают мощным инстинктивным тормозом на внутривидовые убийства. Между тем у гоминид популяциоцентрический инстинкт изначально был слабым, а развивающийся интеллект его окончательно подавил, на что не раз указывали антропологи (Поршнев 1974; Гримак 2001). Во-вторых, плотность человеческого населения на несколько порядков превосходит плотность проживания хищников в естественных условиях (Капица и др. 1997), а из психологии известно, что высокая концентрация обычно повышает уровень агрессивности как у животных, так и у людей. Наконец, в-третьих – и это главное, – несопоставимы «инструментальные» возможности убийства себе подобных. Острым клыкам льва противостоит прочная шкура соперника (за исключением тех случаев, когда взрослые особи душат чужих детенышей). Череп же гоминида легко пробивает удар камнем, палкой или острой костью, а со времен палеолита деструктивность оружия (от каменного топора до ядерной боеголовки) возросла в энергетическом выражении на 12-13 порядков (Дружинин, Конторов 1983).
Таким образом, выводы социобиологов заострили фундаментальный вопрос, стоящий перед антропологией, социологией и психологией: почему люди, освободившись от природных ограничителей и последовательно удаляясь от естественного (дикого) состояния, до сих пор не перебили друг друга и не разрушили природную среду? Человек умелый (Homo habilis), взяв в руку искусственно заостренный галечный отщеп, раз и навсегда нарушил этологический баланс, удерживающий природную популяцию от самоистребления. Этот переломный этап обозначен в культурной антропологии как экзистенциальный кризис антропогенеза. По закону природы, химерический вид – нечто вроде голубя с ястребиным клювом или зайца с волчьими клыками – должен был оказаться нежизнеспособным из-за слишком высокой доли внутривидовых убийств. Есть основания предположить, что именно по этой причине, как показывают археологические данные, «на полосу, разделяющую животных и человека, много раз вступали, но далеко не всегда ее пересекали» (Кликс 1985: 32).

Удивительно не столько то, что большинство стад Homo habilis были обречены на самоистребление, сколько то, что некоторым из них (возможно единственному) удалось выжить, положив начало новому витку планетарной эволюции. Некоторые ученые, опираясь на данные археологии, этнографии, психологии и нейрофизиологии, связывают это с клиническими сдвигами в психике ранних гоминид по сравнению с их животными предками – сдвигами, которые были бы губительны для природного существа, но оказались спасительными в новых противоестественных условиях. Когда инстинктивное торможение перестало соответствовать искусственным возможностям смертоносной агрессии, сохраняющий баланс мог быть восстановлен только за счет внеприродных регуляторов поведения.
Предполагается, что выжило «стадо сумасшедших», в котором преобладали психастеники с нарушением генетически закрепленных форм поведения и необычайной пластичностью мозга (Давиденков 1947; Pfeiffer 1982; Розин 1999; Гримак 2001; Назаретян 2002; Nazaretyan 2005). У таких особей формировались зачатки анимистического мышления – противоестественно развитое воображение обернулось склонностью приписывать мертвому телу свойства живого. Объектом самых интенсивных фантазий становился покойный сородич, от которого ожидали злонамеренных и непредсказуемых действий: такая установка, дополненная многообразными формами «компенсаторной некрофилии», отчетливо прослеживается и у современных туземцев.


Невротический страх перед мстительным мертвецом служил первым искусственным ограничителем внутригрупповых убийств. Это выразилось ритуальными действиями в отношении мертвых (начиная со связывания ног), а также биологически нецелесообразной заботой о больных и раненых сородичах, направленной на то, чтобы предотвратить их превращение в опасных мертвецов; скудные сведения о таких действиях уже в нижнем палеолите доносит до нас археология.Бифуркация в сторону сверхприродной психики должна была произойти более 1.5 млн. лет назад, в Олдовайской эпохе. Вероятно, некрофобия удержала ранних гоминид от самоистребления и стала тем зерном, из которого впоследствии выросло разветвленное древо духовной культуры человечества. С разрешением экзистенциального кризиса в биосфере Земли образовалась качественно новая реальность: появилось биологическое семейство, существование которого лишено естественных гарантий. Противоестественная легкость взаимных убийств, не компенсированная соразмерным инстинктивным торможением, задала лейтмотив социальной истории. Жизнеспособность гоминид, включая, конечно, и неоантропов (Homo sapiens sapiens), во многом зависела от того, насколько инструментальные возможности уравновешивались искусственными механизмами сдерживания агрессии.
Гипотеза техно-гуманитарного баланса
В 1970-х годах, по окончании вьетнамской войны, было обнаружено исчезновение крупного палеолитического племени горных кхмеров, тысячелетиями жившего на территории Южного Вьетнама. После взаимных обвинений в геноциде была организована международная научная экспедиция, которой удалось восстановить реальный ход событий. Как выяснилось, причиной гибели аборигенов стало то, что им в руки попали американские карабины. Освоив огнестрельное оружие и оценив его преимущества перед луками и стрелами, первобытные охотники за несколько лет уничтожили фауну и перестреляли друг друга, а оставшиеся в живых спустились с гор и деградировали в чуждой социальной среде (Пегов, Пузаченко 1994).
Этнографы, входившие в состав экспедиции, легко разобрались в этой печальной истории, поскольку аналогичные эпизоды многократно наблюдались в Азии, Африке, Америке и Австралии: гремучая смесь современной технологии с первобытной психологией подрывала жизнеспособность племен. В некотором смысле подобные эпизоды можно считать артефактами. Поскольку социум перескакивает сразу через несколько технологических фаз, события развиваются очень быстро и причинно-следственные связи легко реконструируются учеными по свежим следам. Иногда развитое общество успевает своевременно вмешаться и прервать трагический ход событий, но если этого не происходит – как в случае с горными кхмерами, – сценарий реализуется до конца.
В аутентичной истории столь резких перескоков обычно не происходило, а потому причинные связи, вызванные диспропорцией в развитии инструментального и гуманитарного интеллекта, опосредованы, запутаны, растянуты на десятилетия, на века, а в доисторическую эпоху на тысячелетия. Тем не менее, внимательный анализ многочисленных кризисов антропогенного происхождения на различных этапах социальной истории (и предыстории) обнаруживает закономерную зависимость между тремя переменными: «силой», «мудростью» и «жизнеспособностью» общества. Гипотеза техно-гуманитарного баланса гласит, что во всей человеческой истории и предыстории реализовался закон, согласно которому чем выше мощь производственных и боевых технологий, тем более совершенные средства культурной регуляции необходимы для сохранения общества.Для построения исходной, сугубо ориентировочной формальной модели мы различаем внутреннюю и внешнюю устойчивость. Первая (Internal Sustainability, Si) выражает способность социальной системы избегать эндогенных катастроф и исчисляется процентом их жертв от количества населения. Вторая (External Sustainability, Se) – способность противостоять колебаниям природной и геополитической среды – исчисляется, соответственно, процентом жертв внешних катаклизмов.
Операциональные следствия гипотезы

Одно из нетривиальных следствий состоит в том, что плотность населения, которую способен выдержать данный социум, пропорциональна гуманитарной зрелости культуры и свидетельствует о количестве успешно преодоленных в прошлом антропогенных кризисов. Сравнительно-историческое исследование А. В. Коротаева, А. С. Малкова и Д. А. Халтуриной подтверждает, что «развитие идеологий и религий ненасилия может быть статистически значимым фактором снижения внутренней военной активности, а значит, в определенных условиях… действительно, приводит к заметному повышению несущей способности земли» (2005: 108). Авторы ссылаются на примеры обществ, имевших плотность населения значительно меньшую той, какую их территории могли бы прокормить при наличных технологиях производства, «именно из-за высокого уровня военной активности (и в особенности внутренней военной активности)» (с. 107).
Этот вывод гипотезы, в общем, подтверждает и исследование биолога С. А. Боринской (2004). Однако в процессе работы было обнаружено неожиданное привходящее обстоятельство, которое относится к сфере не столько культуры, сколько популяционной генетики.Выяснилось, что взрывообразное уплотнение населения после успешно преодоленных кризисов каждый раз обостряло естественный отбор. С концентрацией человеческой массы активизировались болезнетворные микроорганизмы и регулярно вспыхивали эпидемии, после которых вымирали индивиды и семьи, не обладавшие врожденным иммунитетом к определенным болезням. Таким образом, последовательно изменялся генофонд, который у граждан политически более сложных обществ отличается от генофонда их исторических предшественников и современников, живущих в примитивных обществах.Указанное обстоятельство ограничивает «чистоту эксперимента». Рост плотности населения и организационной сложности оказался связанным не только с совершенствованием механизмов сдерживания социальной агрессии – что следует из гипотезы техно-гуманитарного баланса, – но также с усиливающейся сопротивляемостью организма биологической агрессии.Процедуры верификации еще одного следствия проводятся междисциплинарной группой историков и психологов с привлечением смежных специалистов (Круглый стол 2005). А именно, ожидается, что в долгосрочной ретроспективе, с последовательным ростом убойной силы оружия и демографической плотности (а значит, и уровня агрессивности индивидов), процент жертв социального насилия от общей численности населения не возрастал. Это должно быть обеспечено отбраковкой социальных организмов с декомпенсированной агрессивностью, а также совершенствованием и умножением культурных инструментов сублимации агрессии. В результате происходила своего рода возгонка социального насилия из физической в виртуальную сферу и вместе с тем увеличивалась способность людей к взаимоприятию и компромиссам.Такое предположение отчетливо подтверждает анализ переломных исторических эпизодов: неолитическая революция впервые обеспечила образование межплеменных союзов (вождеств), революция осевого времени как ответ культуры на распространение стального оружия решительно смягчила политические ценности и формы ведения войны и т.д. Чтобы иллюстрировать его количественными выкладками, введен специфический кросс-культурный показатель, которому посвящен следующий раздел.
Коэффициент кровопролитности
По мере того, как росли убойная сила оружия, численность и плотность населения, вероятно, не могла не возрастать и абсолютная величина насильственной смертности. Но, коль скоро нас интересует удельный вес насилия в системе человеческого бытия, речь должна идти, конечно, об относительных показателях.При изучении этого вопроса, прежде всего, бросается в глаза чрезвычайная неоднозначность представлений о «насилии» в различных культурах и исторических эпохах. Даже понятие физического убийства, более конкретное и потому, казалось бы, более простое, не поддается вразумительному кросс-культурному определению. Оставляя «лишних» младенцев на покидаемых стоянках и тем самым заведомо обрекая их на смерть, первобытные люди вовсе не усматривают в этом действии акт насилия или убийства. В конфуцианской культуре три дня после рождения младенец не считается человеком и его умерщвление не подлежит ни юридическому, ни моральному осуждению. Китайцы называют это «постнатальным абортом», и даже в последние десятилетия практика избавления родителей от новорожденных девочек приобретала статистически значимый размах.В книге (Демоз 2000) приведено множество иллюстраций того, как еще в Европе XIX века родители отделывались от нежелательных детей. Подобными примерами пестрят исторические и религиозные документы. Немало свидетельств находим и в художественной литературе. Приведу только одну выдержку из романа «Воскресенье», где рассказано о жизни Масловой-старшей, матери Катюши. «Незамужняя женщина эта, – пишет Л.Н. Толстой (1993: 7), – рожала каждый год и, как это обычно делается по деревням (курсив мой – А.Н.), ребенка крестили, и потом мать не кормила нежеланно появившегося, не нужного и мешавшего работе ребенка, и он скоро умирал от голода».Но речь идет не только об инфантициде. Ни жрецами, ни публикой обычно не воспринимаются как убийства человеческие жертвоприношения. При этом жертва может вызывать к себе самое доброе и даже восторженное отношение со стороны палачей. В этнографической литературе описаны эпизоды, когда европейского миссионера съедали «из большого уважения», а знаменитая песня о Куке была написана В.С. Высоцким под впечатлением от научно-популярной статьи.Повара ацтекского императора, изготовлявшие изысканные блюда из человеческого мяса, считали себя насильниками или убийцами не больше, чем работники скотобойни. Не ощущали себя таковыми и белые охотники за индейскими скальпами (равно как индейцы, охотившиеся за белыми колонистами). Еще в 1889 году правительство (!) Калифорнии опубликовало по-своему замечательный прейскурант. За «товар» платили в зависимости от принадлежности скальпа мужчине, женщине или ребенку, а также от его качества: например, «скальп взрослого индейца с ушами» стоил 20 долларов (Энгельгардт 1899).
Первобытным сознанием незнакомый человек воспринимается как «нелюдь» и враг, подлежащий уничтожению; в глазах палеолитического охотника умерщвление чужака часто является «убийством» в меньшей степени, чем добыча зверя[1]. Хотя неолитическая революция коренным образом изменила отношение к незнакомым людям, тысячелетиями идеологи изобретали все новые ухищрения, чтобы так или иначе реанимировать образ «чужаков», на которых не распространяются моральные и правовые нормы отношений между людьми.
Особенно эффективным инструментом для этого всегда служили религии. Как указывает французский военный историк Ф. Контамин (2001, c.311), «никогда Церковь наставляющая не осуждала все виды войн». С приходом христиан к власти в Риме Августин, опираясь на учение Христа – «Не мир пришел Я принести, но меч» (Мф.; 10, 34), – разработал концепцию «священных войн», после чего пацифисты из века в век объявлялись еретиками, а уничтожение неверных в любой войне или резне, освященной Церковью, стало богоугодным деянием. В «Коране» содержалась столь же недвусмысленная инструкция на этот счет: «А когда вы встретите тех, которые не уверовали, то – удар мечом по шее» (Сура 47, 4).Примеры подобного рода можно приводить бесконечно. Они обязывают нас искать внешние критерии для сопоставления, отвлекаясь от собственного дискурса той или иной культуры, глубинных мотивов и рационализаций. Иначе говоря, мы вынуждены опираться на представление об убийстве, принятое в современных культурах западного типа.Но и здесь критерии довольно зыбки. Сразу вынесем за скобки действия, обернувшиеся гибелью людей, которая не входила в намерения субъекта: дорожные, техногенные аварии и т.д. Напомню только, что катастрофы, вызванные неумеренным применением технологий (охоты, войны, земледелия и т.д.), имеют многотысячелетнюю историю. Как показывают сопоставительные исследования, в относительном выражении человеческие и хозяйственные потери от техногенных катастроф в современном мире, по крайней мере, не превышают соответствующих показателей для прежних эпох. Например, в расчете на единицу производимой энергии атомная электростанция безопаснее, чем традиционная «русская печь», которая регулярно вызывала пожары, уничтожавшие целые деревни (Работнов 1992).Далее выясняется, что преднамеренное прерывание человеческой жизни не исключительно сопряжено с насилием. Наиболее яркий пример ненасильственного лишения жизни в современной культуре – эвтаназия, которая уже официально узаконена в ряде европейских стран.Особняком стоит такое сложное явление, как самоубийство. В V веке Августин приравнял это действие к убийству и объявил его греховным, так как добровольное лишение себя жизни сделалось настолько массовым явлением, что составило угрозу для христианского государства. Ранние христиане охотно ускоряли свой переход из земного мира в Царствие Христово, полагая это высшей доблестью. Поскольку они, к тому же, считали грехом половые контакты и особенно деторождение, то некоторые крупные историки Нового времени считали распространение христианства едва ли не главной причиной депопуляции и упадка Римской империи (см. об этом [Арутюнян 2000; Трегубов, Вагин 1993]). «Мода» на ту или иную форму самоубийств неоднократно возрождалась и в Новейшей истории. Сегодня количество самоубийств заметно превосходит количество взаимных убийств: например, по данным ВОЗ, в 2000 году в мире совершено примерно 199000 убийств и 815000 самоубийств (Всемирная организация здравоохранения 2002). Добавлю, что самоубийства еще труднее поддаются регистрации, чем внешние убийства. Это обстоятельство послужило дополнительным соображением для того, чтобы исключить данный феномен из поля зрения в настоящем исследовании.Наконец, в специальных исследованиях (Galtung 1990; Мэй 2001) различают много разновидностей насилия. По-своему его совершают и простодушная мамаша, шлепающая сына за то, что тот норовит выскочить на проезжую дорогу (из истории культуры известно, что до ХХ века едва ли не все педагогические системы включали физическое наказание), и провокатор, призывающий выселять мигрантов, и политик, организующий экономическую блокаду непокорной страны. Р. Мэй писал даже, что гражданин, протестующий против войны, которую ведет его правительство, но продолжающий исправно платить налоги, участвует в «рассеянном насилии». Многие из таких действий могут так или иначе вести к гибели людей.
Скажем, если известно, что в первобытном племени численностью около 100 человек ежегодно гибнут от насилия (умерщвление младенцев, стариков, драки из-за женщин и т.д.) в среднем 5 человек, то коэффициент кровопролитности оценивается как 0.05 в год. Если мы хотим учесть также вооруженные конфликты между племенами, охоту за головами (в отдельных культурах условием вступления в брак служит дарение невесте головы или гениталий мужчины из соседнего племени) и т.д., то расчетную численность населения следует увеличить до группы соприкасающихся племен.
Сравнительные оценки двадцатого века
Согласно принятой методике, интегральное население XX столетия складывается из суммы численностей населения мира в 1901 году (1.6 млрд.), в 1950 году (2.5 млрд.) и в 2000 году (6 млрд.) и, таким образом, оно составило 10.1 млрд. человек. Относительно этого числа можно рассчитывать коэффициент кровопролитности века.Во всех международных и гражданских войнах века погибло, по нашим расчетам, от 100 до 120 млн. человек (ср. [Мироненко 2002]; число 187 млн. [Hobsbawm 1996] представляется недостаточно обоснованным). Немецкий ученый Р. Руммель, специально изучавший историю политических репрессий в различных странах, утверждает: «С 1900 года вне войн и других вооруженных конфликтов правительствами было убито… 119.400.000 человек, из коих 95.200.000 – марксистскими правительствами» (Rummel p.XI). Многие считают это число завышенным и даже политически тенденциозным. Смущает также неправдоподобная точность показателей при противоречивых и труднодоступных исходных данных. Кроме того, часто «превентивные» массовые репрессии осуществлялись в глубоком тылу воюющих государств, и их жертвы включены в наш расчет военных потерь. Тем не менее, с учетом приведенных замечаний, примем число 119 млн. как максимальную оценку.Львиную долю насильственных жертв всегда составляли не военные и не политические, а бытовые убийства, хотя «невооруженным глазом» они менее всего заметны. Надежных глобальных данных по этому параметру нам пока получить не удалось, но для прикидочного расчета воспользуемся отдельным показателем. В последние годы XX века, при отсутствии крупномасштабных войн и политических репрессий, среднее число убийств в мире оценивается как 9.2 на 100 тысяч человек в год (Всемирная организация здравоохранения 2002). Экстраполировав этот показатель на все столетие (что само по себе произвольно и приемлемо лишь для начальной ориентировки), путем несложных подсчетов получаем, что в XX веке в бытовых конфликтах погибло более 90 млн. человек.Если число жертв репрессий, вероятнее всего, завышено, то приведенное число бытовых жертв, наверняка, занижено. Во-первых, как утверждают криминалисты, и теперь статистика регистрирует лишь около 38% реальных убийств (Ли 2002). Во-вторых, есть основания думать, что сто лет назад процент бытовых убийств от численности населения был в целом выше. Поэтому, чтобы получить правдоподобную оценку, утроим полученное число.Примем максимальные оценки по всем параметрам, дающие в общей сложности чудовищное абсолютное число до полумиллиарда насильственных жертв. В итоге коэффициент кровопролитности XX века составил порядка 0.05, или, в среднем, 0.0005 в год. Все это только на первый взгляд напоминает «среднюю температуру по больнице». Сколь бы приблизительны и предварительны ни были приведенные показатели, они обрисовывают контуры целостной картины.Как же выглядит родной для нас, суровый и многоликий век в сравнении с прежними эпохами? Исследование этого вопроса строится на сопоставлении архивных, мемуарных, археологических и этнографических свидетельств – там и настолько, где и насколько это возможно. Данные неполны и часто противоречивы. Например, числа военных потерь, в соответствии с культурной и политической конъюнктурой, приуменьшаются или преувеличиваются (ехидный английский журналист подсчитал, что, по сводкам «Совинформбюро», в общей сложности немецкие войска потеряли на восточном фронте до 3 млрд. солдат). К тому же, часто критерии для оценки военных потерь изменчивы; не всегда ясно, идет ли речь о всех погибших или только о знатных воинах и т.д. (Wright 1942; Урланис 1994; Контамин 2002; Круглый стол 2005)[3].
Добавлю, что исторические сопоставления внутри отдельного региона не показывают ничего кроме бессистемных и не поддающихся осмыслению флуктуаций. Это наглядно демонстрирует классическая книга (Сорокин 2000), шестая часть которой посвящена сравнительному исследованию военных потерь в античной Европе и в Европе последних веков.В XX веке Европа дала до 65% военных потерь всей планеты, тогда как XIX век выглядит почти идиллически. Иная картина получается, если рассматривать человечество в целом. Как утверждает Б.Ц. Урланис (1994), во всех колониальных войнах XIX века погибли 106000 европейских солдат и миллионы туземцев, общее число которых трудно поддается счету. Основное же бремя потерь понес Китай (23 млн. только в опиумных войнах). Всего в войнах XIX века погибло, вероятно, не менее 35 млн. человек (из коих европейцев 5,5 млн.) на 3 млрд. интегрального населения, т.е. коэффициент кровопролитности войн приблизительно соответствует XX веку.Вместе с тем процент бытовых жертв в XX веке, по всей видимости, был значительно ниже, чем в любую из прежних эпох (см. далее), а ценность индивидуальной человеческой жизни беспрецедентно возросла. Сказанное заставляет отнестись cum grano salis к расхожим суждениям о прошедшем столетии как апофеозе жестокости. Одна из причин ложного впечатления – эффект ретроспективной аберрации: именно европейцы встретили век в эйфорическом ожидании светлого будущего, а на фоне растущих ожиданий (в любой области) динамика объективных тенденций воспринимается обыденным сознанием с точностью до наоборот (Назаретян 2004).Мы допускаем (ср. [Blainey 1975]), что общая доля военных потерь от численности населения из века в век оставалась в пределах одного порядка (за исключением ряда кризисных эпох), однако «фокус максимальной кровопролитности» перемещался от региона к региону: когда на одной территории Земли бушевали войны, на других устанавливалось относительное спокойствие. Если такое предположение будет подтверждено, оно станет дополнительным аргументом в пользу того, что задолго до появления современных средств связи человечество составляло единую систему, не подозревая об этом…
Не исключено, что процент криминальных убийств от численности населения также тяготеет к константе (Ли 2002). Но чтобы это доказать, необходимо проникнуть в контекст каждой из рассматриваемых культур, поскольку всякая культура создает свой специфический дискурс легитимизации убийства; следовательно, такое исследование должно строиться на принципиально иных методологических основаниях. В нашем исследовании этот показатель специально не выделялся: «нелегитимные» убийства происходят как на войне, так и в быту. Что же касается общего процента убийств, как мы далее увидим, он не является исторической или кросс-культурной константой.Добывать сведения о величине невоенных жертв особенно трудно. Среди косвенных свидетельств, которые при этом используются, – наблюдения над архаическими обществами, сохранившимися до настоящего времени. В целом получаемые данные чрезвычайно неточны и приблизительны, но, при столь амбициозной задаче и столь несовершенной (пока) измерительной процедуре максимум, на что мы можем претендовать, – выявление порядков величины.Отчетливо вырисовывается эволюционная динамика при сопоставлении далеко отстоящих друг от друга эпох. По мере того как романтические мифы о гуманных дикарях, модные среди этнографов первой половины прошлого века, сменялись беспристрастными исследованиями (Буровский 1998), обнаружилась очень высокая доля насильственных смертей в первобытных сообществах. Так, авторитетный американский ученый Дж. Даймонд, обобщив свои многолетние наблюдения и критически осмыслив данные коллег, резюмировал: «В обществах с племенным укладом… большинство людей умирают не своей смертью, а в результате преднамеренных убийств» (Diamond 1999: 277).
При этом следует иметь в виду и повсеместно распространенный (в различных формах) инфантицид, и обычное стремление убивать незнакомцев, и войны между племенами, и внутриплеменные конфликты. Впечатление бесконфликтности возникает при постановке информантам прямых вопросов («Как часто в твоем племени убивают людей?»), что обусловлено и недостаточно развитой рефлексией, и неидентичным пониманием слов. При косвенном обсуждении складывается совсем иная картина. Даймонд в качестве иллюстрации приводит выдержки из протоколов бесед, которые проводила его сотрудница с туземками Новой Гвинеи. В ответ на просьбу рассказать о своем муже ни одна из женщин не назвала единственного мужчину. Каждая повествовала, кто и как убил ее первого мужа, потом второго, третьего…Массовые межплеменные сражения составляют на этом фоне сравнительно невысокую долю потерь, но и их не следует недооценивать. Так, австралийские этнографы, сравнив войны аборигенов со Второй мировой войной, показали, что из всех стран-участниц последней только в СССР процент жертв от численности населения превысил обычные показатели для первобытных племен (Blainey 1975).Даже антропологи «руссоистской» ориентации, склонные восторженно описывать преимущества палеолита, вынуждены признать, что и в самых миролюбивых племенах, при формальном отсутствии войны, «обычное число убийств на душу населения удивительно велико» (Cohen 1989: 131). Археология подтверждает эти наблюдения: почти все реконструированные палеолитические черепа имеют признаки искусственного повреждения, хотя не всегда ясно, был ли удар нанесен живому человеку.Во всяком случае, приведенная выше оценка коэффициента кровопролитности в сообществах палеолита – 0.05 в год – является правдоподобной, и она превышает аналогичные показатели для XX века на два порядка. Когда вырисовываются различия такого диапазона, массой неточностей и неопределенностей допустимо временно пренебречь.
На наш взгляд, первичные данные в целом согласуются с предположением о том, что процент жертв насилия от численности населения на протяжении тысячелетий не возрастал и, вероятнее всего, неустойчиво сокращался. В некоторые эпохи, соответствовавшие обострению крупномасштабных антропогенных кризисов (XIV – XII века новой эры, первые века 1 тысячелетия до новой эры – эпоха распространения стального оружия до Осевой революции), происходили угрожающие существованию общества всплески кровопролитности. Но в ответ на исторические вызовы культура перестраивалась – и коэффициент вновь снижался до «приемлемого» уровня…На «Круглом столе», посвященном гипотезе техно-гуманитарного баланса, известный историк Л.Б. Алаев утверждал, что она, «скорее всего, верна, потому что красива», однако ее следствия не могут быть окончательно доказаны из-за чрезмерных трудностей с получением фактического материала. Поэтому гипотезе «суждено остаться мировоззренческим постулатом, что и само по себе очень значимо» (Круглый стол 2005: 140, 142).Мы полагаем, что наличная система аргументов достаточна для того, чтобы данная гипотеза приобрела качество «фальсифицируемости» (в смысле К. Поппера) и тем самым превратилась из мировоззренческого постулата в предмет научной дискуссии. Что же касается следствий, то сбор эмпирических данных продолжается, и мы надеемся, что обнародование первичных результатов привлечет к критическому обсуждению гипотезы техно-гуманитарного баланса заинтересованных антропологов, историков, социологов и психологов. Только признание научного (а не сугубо философского) статуса гипотезы придает цену ее мировоззренческим проекциям.
Психология и исторический «прогресс»
Швейцарским психологом Ж. Пиаже и его последователями доказано, что существует онтогенетическая «связь между когнитивным и моральным “рядами” развития, причем ведущая роль в сопряженном движении принадлежит когнитивному “ряду”« (Воловикова, Ребеко 1990: 83). Независимые кросс-культурные исследования также демонстрируют уменьшающуюся частоту силовых конфликтов по мере взросления детей как в современных, так и в первобытных обществах («концепция окультуривания конфликта») (Chick 1998; Munroe et al. 2000). Но когда Л. Колберг (Kohlberg 1981) попытался примерить похожую модель к историческому развитию, его работа вызвала упреки в бездоказательности и даже в «политической некорректности».
Политические намеки в данном случае вздорны, ибо из мировой истории хорошо известно, что технологическое и духовное лидерство многократно переходило от одного региона планеты к другому, не имея никакого отношения к расовым особенностям. Говоря же о существе дела, все доводы, собранные в контексте гипотезы техно-гуманитарного баланса: предметный анализ антропогенных кризисов, катастроф и исторических переломов, верификационные расчеты и т.д., – работают и на концепцию Колберга.Сегодня уже можно, без оглядки на расовые предубеждения, конкретно показать, как совершенствование технологий, форм хозяйствования и социальных организаций обеспечивалось возрастанием когнитивной сложности. Последовательно увеличивался информационный объем социального и индивидуального интеллекта, люди приобретали способность отражать все более отсроченные причинные зависимости и предвосхищать отдаленные последствия своих действий (Назаретян 2004). Такая способность, в свою очередь, составляла предпосылку для совершенствования культурной саморегуляции, хотя зависимость между развитием инструментальной и гуманитарной культуры опосредована драматическими последствиями одностороннего роста.Если угодно, эту комплексную историческую тенденцию можно назвать словом «прогресс». Но тогда надо добавить, что прогресс никогда не был целью истории, но всегда оказывался средством сохранения неравновесной системы (каковой, по определению, является общество) в фазах неустойчивости…Н. А. Бердяев (1990: 154) утверждал, что «все попытки разрешения всех исторических задач во все периоды должны быть признаны сплошной неудачей. В исторической судьбе человека, в сущности, все не удалось». Извечная «борьба добра с добром» неизменно рождала зло, и человеческие чаяния либо не осуществлялись, либо не стоили приложенных усилий. На языке Данте это означает, что благими намерениями вымощена дорога в ад, а на современном политическом жаргоне – что люди вечно хотели как лучше, а получалось как всегда.
История изобилует ярчайшими иллюстрациями к размышлениям Бердяева, и философы не уставали сетовать на то, что люди ничему не учатся на опыте истории. И все же мне представляется более конструктивной позиция Г. С. Померанца (1991: 59): «История – это прогресс нравственных задач. Не свершений, нет, – но задач, которые ставит перед отдельным человеком коллективное могущество человечества, задач все более и более трудных, почти невыполнимых, но которые с грехом пополам все же выполняются (иначе все бы давно развалилось)». Действительно, если бы хоть одна глобальная историческая задача в прошлом не была «с грехом пополам» решена, то рассуждать об этом сегодня было бы некому. Стоит напомнить, что несколько десятилетий назад далеко не все верили в грядущее наступление XXI века, и для сомнений имелись веские основания.Чтобы сохранить планетарную цивилизацию перед лицом множащихся вызовов нового столетия, следует учитывать, что этот мир никогда не предоставлял людям возможностей идеального решения. Оптимальные («прогрессивные») решения глобальных проблем отличались от прочих тем, что позволяли обществу сохраниться ценой кардинальных преобразований, выдвигая перед ним новые и все более трудные проблемы. До сих пор человечеству удавалось их худо-бедно решать, но такая констатация не гарантирует будущего; выявляя механизмы преодоления кризисных эффектов в прошлом, мы можем обозначить контуры, из которых складывается сценарий выживания, и отличать реалистические прогнозы, проекты и рекомендации от опасных утопий.

А. П. Назаретян
История и математика: Анализ и моделирование социально-исторических процессов / Отв. ред. С. Ю. Малков, Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев. М.: КомКнига/URSS, 2007. С. 243-262.

comments powered by HyperComments
Dr. Zoidberg
2010-09-21 01:15:24
Мда... Или я после выходных в себя никак не приду, или действительно так: Алина, на мой взгляд, текст - из разряда "многа букафф". Куча фактов, цитат, рассуждений, слабо увязанных в целостную систему. Что автор хотел сказать - я что-то так и не понял. Туповат-с с утра... А вообще, конкретно по проблеме: Хорошо сказано, "эволюция насилия". Т.е. не уменьшение насилия, а перевод его в иные формы. Простите, я тоже люблю цитировать, но не могу удержаться, вот парочка цитат, рисующих современное положение в "развитых" обществах. <blockquote> 1) "Во взглядах на право убивать они разошлись решительно. Спиридон исходил из принципа: живу, потому что убиваю и не могу иначе. Клоп же проповедовал в этом вопросе христианство: соси, но знай меру. Они разгорячились и опять чуть не подрались, потому что Клоп обозвал Спиридона фашистом." (Стругацкие, "сказка о тройке") </blockquote> и <blockquote> 2) "- Но ведь люди, наверно, могут вырабатывать вместо денег что-то другое? Например, как в Советском Союзе? Энлиль Маратович поднял брови. - Хороший вопрос... Если коротко, можно сказать так: животноводство бывает мясное и молочное. Когда оно перестает быть молочным, оно сразу же становится мясным. А когда оно перестает быть мясным, оно становится молочным. В переходные эпохи оно бывает комбинированным. Ничего другого пока не придумали. - А что это значит - мясное животноводство? - спросил я. - То и значит, - сказал Энлиль Маратович. - Можно пить молоко, а можно есть мясо. Есть ресурс, который люди производят при жизни, и есть ресурс, который они производят во время смерти... К счастью, эти ужасные технологии давно осуждены и остались в прошлом, так что не будем на них останавливаться." (Пелевин, "EMPIRE V") </blockquote> Может, современное общество с его коэффициентом насильственных смертей 0,0005  и выглядит гуманнее, чем первобытное с 0,05... Но согласитесь, есть в этом что-то гадкое и патологическое, когда число самоубийств в несколько раз превышает число насильственных смертей.
Dr. Zoidberg
2010-09-21 01:17:39
И вообще, вот, ещё цитатка, из замечательной книженции, буквально на прошлой неделе прочёл : <blockquote> "Мы часто умираем молодыми. Но взамен мы получаем то, чего нет у этих серых говнюков за забором. Мы идем по земле с оружием, мы вольны убивать и умирать сами. Вся наша жизнь, это короткий миг. Но этот миг настолько ярок, что вмещает в себя десять, сто жизней какого-нибудь засранца из небоскреба. Наша жизнь, как наркотик. Втянувшись, вы не сможете ее бросить." (Игорь Поль, "Ангел Хранитель 320") </blockquote>
Alina
2010-09-21 08:32:37
<p>Уж простите за многа букаф, но статья показалась мне действительно интересной, по крайней мере многие факты и выводы заставили задуматься..Позже конечно отправлю её в раздел "статьи и публикации", а сейчас просто хотела что бы обратили внимание).</p>
Андрей Хвесюк
2016-04-30 21:38:05
Позорное непонимание автором предмета, о котором он рассуждает.